Космонавт о важном…

«Я, честно говоря, последнее время стараюсь не ездить на чтения. По разным причинам: не хочу присутствовать просто как гость, а чтобы ехать на чтения, надо делать серьезную работу, для такой работы я не созрел, и что я поеду? Должна же быть мотивация. К сожалению, на мой взгляд, многие чтения, на которых я был в последнее время, становятся несколько формальными, и даже скучными. Несмотря на то, что их названия довольно громкие. И перед поездкой я узнавал, будут ли эти чтения с такими же заумными докладами. Меня это всегда смущает, и я предлагал сделать встречу максимально неформальной»

https://fkr.spb.ru/2019/10/06/5799/

Именно так начал свое выступление на первых Глушковских чтениях летчик-космонавт Юрий Владимирович Усачёв. А то, что он рассказал участникам конференции, читайте далее…

Валентина Петровича я видел один раз в своей жизни, будучи еще молодым специалистом, после некооперируемой стыковки Джанибекова и Савиных с Салютом-7, на импровизированном митинге он поздравлял всех специалистов и космонавтов. И сказал: «Теперь, после этой стыковки, мы можем стыковаться с объектами, которые не подготовлены к этому». Что он имел в виду? Казалось бы, это была настолько очевидная неудача: нарушения в работе датчика, как итог – вращение станции, и потребовалась особая стыковка, и вот Валентин Петрович увидел в этом возможность отработать технологию стыковки с некооперируемым объектом. Меня это поражает.

В.П.Глушко

Еще в одном эпизоде из начала своей космической карьеры, помню ситуацию программы Буран. Один из элементов – отработка срочного покидания экипажем, в случае аварии на старте, если кто-то знает, был придуман металлический желоб, когда экипаж должен был выйти из кабины, и покидать через этот желоб корабль. Мы в этот желоб вместе с космонавтами и прыгали, смотрели, сколько времени это потребует, и как действовать дальше. Очень интересное сооружение было, я не знаю, что от него осталось. Это маленький эпизод во всей истории Бурана, но для меня это имело большую значимость. Все больше и больше я замечал масштаб этой работы: сколько коопераций, предприятий, и только на одну программу! И какого уровня должна быть личность, чтобы всем этим руководить. Понимаешь, что была проделана колоссальная работа.

Перенося опять же, на свою карьеру, маленький эпизод, прежде чем прилететь на станцию, надо долго готовиться. А специфика работы космонавта такова, что ты должен много чему научиться: и корабль, и научные эксперименты, и станция, и ты понимаешь, что не можешь быть глубоким специалистом во всем. Мы, в некотором смысле дилетанты, потому что перечень дисциплин, который ты должен выучить, очень большой. К примеру, по двигателям, у меня есть какой-то опыт, который я еще в МАИ получил, и этим все, собственно, и ограничивается, а дальше была подготовка по системам управления, когда на станции уже какое-то практическое упрощение, и это не та глубина, которая подразумевается у специалиста. При всем вашем уважении к нам, мы дилетанты, и это надо признать. Когда ты прилетаешь на станцию и работаешь какое-то время с предыдущей экспедицией, а потом они улетают, и ты остаешься один на один с этой станцией, с этой сложной махиной… Особенно я это ощутил в последнем полете, когда был командиром МКС в 2001 году, и когда Сергей Константинович с первой экспедицией улетел, уже их корабль отстыковался, и ты один с этим всем, а еще на твоих плечах американский экипаж и их безопасность, и прочее… И тут появляется оторопь: ты понимаешь, теперь действительно все на твоих плечах, без дураков. Это не страх, а некоторая напряженность. Ты вдруг понимаешь ответственность, которая ложится на тебя. Теперь ты за все отвечаешь. И… осознаешь, что да, есть Земля, которая готова тебе помочь, но она не может, взять и моментально прилететь и помочь что-то исправить. Насколько ты научился, насколько тебя воспитали, насколько в тебе есть «гаражный» навык работать руками и головой. С этим ты теперь и должен жить. Все, что у тебя накопилось, ты должен применить. И тут наступает момент истины: осознание, как же много людей поработало, чтобы ты мог сюда прилететь, и обеспечили жизнь твою, безопасность, и ты при безусловном выполнении космической программы должен еще и реализоваться как человек, потому что должен максимально использовать время для профессионального и личностного роста. Это колоссальная работа, и, может поэтому, космонавты любят свою работу, и готовы еще раз лететь, несмотря на то, что это опасно, это много лишений. Тем не менее, ты понимаешь, что это удивительная возможность, которая тебе дана судьбой и твоими предшественниками – теми самыми Королевыми, Глушко, Козловыми, и т.д. очень многими людьми, которые создали условия, чтобы ты мог сюда прилететь. И тут приходит осознание, что ты теперь ответственен за это, даже перед теми людьми, что дали тебе эту возможность. Ты не можешь сделать плохо. Конечно, ты можешь ошибиться, на Земле много психологов, которые придумают, что в этом виновата фаза луны, или ты переработал, нарушил режим труда и отдыха, но ты то внутри будешь понимать, что это твоя ошибка. И тебе, в случае если ты что-то не доделаешь, придется с этим потом жить. Они могут объяснить, но себя ты не можешь обмануть. Это серьезный стимул. Не получится все спихнуть на неготовность тренажера, на несовершенство техники, на то, что ты работаешь не всегда со своими близкими друзьями, что это люди из другой культуры. Много поводов, чтобы «отмазаться», или убедить себя, что это же не я, а где-то там, они. И это огромный опыт, колоссальная школа, где ты делаешь действительно что-то серьезное. Уверенность, что можешь с чистой совестью вернуться и смотреть в глаза инструкторам, которые тебя учили.

Очевидно, что сейчас космонавтика в кризисе, мы все ищем, шарахаемся. То мы клипер делаем, то мы собираемся на Луну, то мы снова меняем все, и делаем Федерацию. Мы ищем, это говорит о том, что нет сейчас таких лидеров, какими были наши предшественники, люди, которые могли без оглядки принимать решения и брать на себя ответственность. И это самое главное, и проявляется на всех уровнях, начиная от космонавта, и кончая руководителем Роскосмоса. Мы пройдем через все, это неизбежно, но сейчас все именно так. Почему это происходит? На мой взгляд, мы немного сместили центр…

Вся космонавтика переместила центр с человека на железо. Космонавтика, на мой взгляд, всего лишь инструмент, так же, как и работы Глушко, Королева. Это только инструменты, чтобы человека поставить в центр. Надо понять, что это все делается для человека, нужно посылать его туда, чтобы он принес некоторый опыт. Мы этого пока не сделали. И развиваем все железо-железо-железо. Даже наш Союз сейчас летает, его основной этап – автоматический режим. Да, есть еще ручной, если железо все-таки не может (а оно время от времени не может), то тогда мы подключаем человека. Американцы, когда делали shuttle пошли несколько по-другому: они сделали ручной режим основным (потому что летчики настояли, как пилоты), потому что нет еще лучшего компьютера, чем человеческие мозги, а потом только автомат, если человек не справляется. Мы же пошли иначе: сделали корабль – Буран –, и отправили его, тем не менее, в автоматическом режиме. Мы смещаем центр, сейчас – «Федора» посылаем, и все время пытаемся уйти от человека. Мы должны вернуться, на мой взгляд, и сказать космонавту: «Мы тебя отбираем, и ты лети, и расскажи, что там, за горизонтом». Мне кажется, что в этом сейчас проблема космонавтики.

Человек отобранный, готовый, ставится в центр, ему создаются условия и инструменты, чтобы он получил некоторый опыт. Мы же, как космонавты, до сих пор не написали книгу, какой же опыт мы привезли за предыдущие полеты. Мы даже книги перестали писать. Раньше каждый писал после полета хоть какой-то отчет или книгу, это считалось хорошим тоном. Было накопление опыта. И я не говорю еще об опросниках, с пресс-конференциями, где разбирается только человек, чтобы вытащить из него все-все-все.

У всех острый период адаптации проходит по-разному. Особенно, в космосе. Кто-то слышит что-то странное, кто-то – чувствует. Это не съезд крыши, а реальность. Мы не знаем, что происходит с человеком, когда он только-только ощущает и привыкает к невесомости, опыта жизни в которой у него нет. И надо изучать это. Раз мы летаем, то надо более внимательно относиться к человеку.

Я согласился на эти чтения, потому что нам действительно нужно возвращаться к этим титанам, чтобы научиться у них чему-то, переосмыслить, даже какие-то ошибки разобрать, говорить больше о человеческих качествах.

Меня иногда пугает, когда говорят о Гагарине или еще о ком-то только хорошее. Мы, сами того не подозревая, начинаем загонять их на пьедестал. Это были люди, прежде всего. Да, надо говорить об их лучших качествах, чему надо научиться,  но надо говорить и о недостатках, и это не должно нас возвышать, а их унижать, это опыт, который мы можем получить от жизни другого человека.

К примеру, Сергей Павлович Королев. Не было бы с ним Нины Ивановны… И без разницы: как он к этому пришел, нравится это кому-то или нет. В этом мире ведь любовь двигает, особенно мужчину. Если у него нет музы, то нет вдохновения. Всех великих мужчин сделали великие женщины. Мы можем как угодно к этому относиться, но это же удивительный пример гармонии и вдохновения.

Техника – это важно, но глупо говорить, что вот мы такие великие, систему жизнеобеспечения сделали. Порой американцы веселят:

«Мы нашли воду на Марсе!», – а я говорю:

«Ну а что? На Земле воды мало? Мы должны лететь туда только потому, что что-то там нашли?»

Но это часть американской культуры. Однако между космонавтами и астронавтами на станции удивительные отношения. Общий быт хорошо сближает. И мы дружим семьями до сих пор. У нас много общего и много отличий. В этом и фишка. Ты учишься жить с людьми, которые не твои близкие друзья. А потом вы становитесь даже не друзьями, а скорее дальними родственниками, и, в дальнейшем, эти добрые отношения между людьми должны перерастать в хорошие отношения между нашими странами или народами.

 

Что вы снимали на только появившиеся в «орбитальном» быту цифровые камеры?

Один пример. На Памире (горная цепь Азии – прим. ред.) есть ледник – Медвежий, он начал двигаться, и мог смыть несколько тысяч беженцев. Меня попросили его сфотографировать. Во-первых, очень сложно найти этот ледник: пролетаешь быстро. Поэтому я сначала изучал кадру, сделал кучу случайных снимков, потом сам по карте сделал соответствие, нашел ледник, ориентиры на подлете. И только через двое-трое суток я знал точно, на каком витке, и где мне его искать. Я снимал его где-то неделю или две в любое возможное время, сбрасывал на Землю материал, потом погода в горах поменялась, и дали отбой. Но в то время было чувство, что ты можешь сделать реальную работу, которая может отразиться на других людях. Это было важное дело, но в то же время реальное. Так и со съемкой пожаров, наводнений, и понимаешь, что это может кому-то пригодиться. Это наглядная практическая работа.

Что интереснее – проводить чей-то эксперимент, в котором знаешь только входные и выходные данные не погружаясь в процесс, или что-то, чей принцип действия понимаешь?

Лет 5-7 назад в Звездном городке на одном из совещаний нам сказали, что научная программа выполняется недостаточно хорошо, а я уже к тому моменту был отлетавший, и заявил, что подход к проведениям научных экспериментов неправильный.

Во-первых, надо отбирать космонавтов уже с научными направлениями, лучше с двумя или тремя, чтобы в процессе подготовки они могли акцентировать внимание на чем-то.

Во-вторых, надо космонавта обязательно во время подготовки уже привязывать к организациям по его направлению подготовки, чтобы он уже работал с людьми, которые разрабатывают аппаратуру и т.д. и тогда он летит уже с конкретной целью. У нас была куратор по биотехнологии, и от нее было задание – биореактор, а место его расположения на станции не определено, и мне пришлось подбирать самостоятельно, чтобы никакие вибрации и шумы не мешали. Когда делаешь абстрактный эксперимент, и не знаешь, кому он и когда пригодится и когда знаком с людьми, для которых ты проводишь опыт и знаешь результат – это разные вещи. Надо иметь возможность оперативного анализа получаемых данных. И решать эту проблему надо с самого отбора в отряд. Тогда космонавт будет привозить не абстрактные цифры, а результат.

Как, по-вашему, должно проходить изучение космического пространства: странами совместно, частными компаниями или так же, как это происходит сейчас?

Мне кажется, что космонавтика сейчас – отражение наших социально-политических отношений. Так совпало, что американцы не могли сделать свою станцию Freedom, а мы, без денег, но с опытом, подвернулись. Началось сотрудничество. И это один из наиболее удачных опытов. Сначала мы участвовали в экспериментах американцев, они – в наших. Потом наступил момент, когда начали считать баланс вкладов, какие системы работают, как очищают атмосферу, а это сразу размежевание по деньгам: каждый сам за себя. И происходит то же, что и на Земле. Пока на Земле живы подобные социально-политические отношение, аналогичные им будут и на орбите. Потому что не может в космосе быть идеально, пока здесь не наведен порядок. Должно все в корне поменяться, либо мы объединимся над общей какой-то проблемой, либо действительно изменим что-то в сознании. Тогда уже можно будет говорить о серьезном международном сотрудничестве.

Есть ли место войне и оружию в космосе?

Если есть люди, которые хотят этого, то, конечно, есть. Надо ли оно там – это уже другой вопрос. Я вижу, что сейчас идет все к тому, чтобы не допустить этого. Если отношение между нами не претерпит здесь серьезной корректировки и изменения, то неизбежно, как бы нам этого не хотелось, все перенесется на космонавтику. Но это будет иметь совсем другую значимость. Понимаете, если начнется маленькое противостояние, и один или несколько спутников начнут уничтожаться, это приведет к обвальному уничтожению низкоорбитальной космонавтики. Это в настоящее время проблема. А глобальное разрушение орбитальных объектов станет причиной того, что летать не сможет никто.

Сильно ли отличается принцип работы, когда экипаж смешанный или же чисто мужской?

Конечно. Я с несколькими женщинами летал. У меня большой опыт. Я вспоминаю, как на Мире летали 3 мужчины, то есть, можно было после физкультуры, когда переодеваешься, зажать одежду между ног, и перелетел к месту, где можно помыться. Когда смешанный экипаж, то прикрывались люки, и было ясно – что экипаж после физкультуры моется. Это требует уже другого отношения.

Там так же, как и на Земле. Оно гармонизирует взаимоотношения. Один из примеров. Мы летаем на МКС. Прилетает третья экспедиция на смену, а есть такая процедура передачи смены. И вот Миша Тюрин – сменщик, передаю нюансы какие-то, и тот отмечает порядок на станции, я говорю:

«Ты у Джеймса видел гараж? Он настолько организован. Вот это тот бортинженер, который мне нужен в экипаже».

А Сьюзан Хелмс недалеко пролетала, и на следующее утро, слетаемся к завтраку, она подлетает к столу, а у нее глазища красные… и на мой вопрос, что случилось, она говорит:

«По-твоему, я хороший бортинженер была?»

– «Да ты что, смотри, отлетали, хорошо, станцию передаем в лучшем состоянии, чем это было до нас. Откуда вопрос?»

– «Да вот ты вчера Мише Тюрину рассказывал, что у нас станция такая хорошая, потому что Джеймс такой организованный…»

Сьюзан Хелмс

Тут я понял, что надо было следить за словами. То есть, я не думал, что она услышала, а она, по-видимому, обиделась, наверно, проревела всю ночь. Женская натура же более тонкая, и обязательно надо обращать внимание. Но это совершенно удивительный опыт.

А как они между собой ревновали… Вторая экспедиция на Мире. Мы летали с Юрой Онуфриенко. Через месяц shuttle привез Шеннон – американку. Мы три месяца отлетали вместе, а в конце экспедиции к нам прилетела француженка Клоди и мы 2 недели вместе летали. Для Клоди мы готовили аппаратуру, развешивали датчики, какие были необходимы, и, конечно, эти 2 недели внимание было на ней, так как у нее мало времени, и ей надо было помочь. А Шеннон, которая привыкла, что все внимание было на нее, увидела, что оно переключилось на француженку, немного обиделась. Забавно было, когда она подлетает к столу: «Я сегодня даже не обедала!» То есть, француженку вы ходите-обхаживаете, а я…» Это же человеческое проявляется.

Ваш взгляд на любовь в молодости и сейчас?

Ой.. вопрос очень глубокий и очень серьезный. И влюбленность, и любовь. Это совершенно удивительно. Я открыл для себя поэзию, Пастернака. Это же, когда ты готов пожертвовать всем ради этого человека! Это же такая жертвенность! Оно абсолютно поворачивает человека. Те, кто этого не пережил, начинают переводить на пошлость. Какие же они несчастные люди! Ну ладно, вы не почувствовали родителской любви, но вы взрослые, современные люди, что ж, вам так не повезло, что вы ни разу не почувствовали!  Это очень большая тема. Я совсем недавно прочитал Виталия Сундакова, и у него есть строчки:

Тщеславный не может быть справедливым,

Жадный – честным, немой – болтливым.

Добрый не может быть наглым,

Трус – надежным, уснувший – отважным.

Одинокий не может быть счастливым,

Ребенок – пошлым, мудрец – плаксивым.

А если такое случается, все удивляются.

И напрасно, потому что

Тщеславный не может быть справедливым,

Но любимым бывает каждый.

Хоть кем-то.

Хоть однажды.

Это же потрясающе, если в твоей картине мира ест хотя бы бог, то ты уже любим, и уже что-то есть в этом мире, за что ты можешь зацепиться. И это доказывает, что любовь – то, на чем мир и держится.

 

А побывала на встрече и рассказала о ней для вас Вероника.

Оставьте комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Мысль на тему “Космонавт о важном…”